Когда, любовию и негой упоенный, 
Безмолвно пред тобой коленопреклоненный, 
Я на тебя глядел и думал: ты моя, - 
Ты знаешь, милая, желал ли славы я; 
Ты знаешь: удален от ветреного света, 
Скучая суетным прозванием поэта, 
Устав от долгих бурь, я вовсе не внимал 
Жужжанью дальному упреков и похвал. 
Могли ль меня молвы тревожить приговоры, 
Когда, склонив ко мне томительные взоры 
И руку на главу мне тихо наложив, 
Шептала ты: скажи, ты любишь, ты счастлив? 
Другую, как меня, скажи, любить не будешь? 
Ты никогда, мой друг, меня не позабудешь? 
А я стесненное молчание хранил, 
Я наслаждением весь полон был, я мнил, 
Что нет грядущего, что грозный день разлуки 
Не придет никогда… И что же? Слезы, муки, 
Измены, клевета, всё на главу мою 
Обрушилося вдруг… Что я, где я? Стою, 
Как путник, молнией постигнутый в пустыне, 
И все передо мной затмилося! И ныне 
Я новым для меня желанием томим: 
Желаю славы я, чтоб именем моим 
Твой слух был поражен всечасно, чтоб ты мною 
Окружена была, чтоб громкою молвою 
Все, все вокруг тебя звучало обо мне, 
Чтоб, гласу верному внимая в тишине, 
Ты помнила мои последние моленья 
В саду, во тьме ночной, в минуту разлученья.

Александр Пушкин